Кое-что о еде

Кое-что о еде
Мнение

18 сентября 2012, 16:55
Марина Загидуллина
Индустрия питания - это скорее этно-культурный феномен, нежели экономический

В отличие от воздуха, потребность в     котором куда как более однозначна и     неизбежна, еда является потребностью,     постоянно тяготеющей к «культурному     исполнению». Другими словами, для     насыщения организма необходимыми     веществами, дающими силу и энергию,     совсем не обязательно проделывать     столько сложных действий по обработке     продуктов питания. Если видеть в еде     простой набор углеводов, жиров и белков,     то почему тогда, собственно, до сих пор     еда не превратилась в простой химический     кубик органики? Если с точки зрения     химии это так просто, а с точки зрения     футурологов давно ожидаемо, то почему     человечество продолжает упрямо возиться     с сельским хозяйством – и нерентабельным,     и запущенным? Поставили бы пять химических     суперкомбинатов – по одному на каждый     материк – и гнали бы валом эти кубики.     Ни тебе пастбищ, ни сенокоса, ни молочных     заводов или свиноферм каких-нибудь, ни     комбайнов, ни тракторов – сплошное     упрощение жизни.     Но нет! Даже самые «продвинутые»     государства продолжают вкладываться     в пищевые отрасли, поддерживать их на     федерально-централизованном уровне,     бороться за «урожаи», «привес» и «надои».     А это значит, что человечество остается     зависимым не от «источника энергии»     (в простом механическом смысле), а от     всего того комплекса странных и даже     нелепых с точки зрения «голой логики»     элементов, которые вместе и составляют     питание человека.

    Это факт, нуждающийся в интерпретации.     Во-первых, существенно ответить на два     вопроса: что едим и как едим. В понятие     «что» входит сам продукт и способ его     обработки (то есть собственно кулинарные     приемы). В понятие «как» входит застольная     «материальная» культура (едим ложкой     или палочками, руками или вилкой, с     тарелки или из миски, со своего блюдца     или из общего блюда и т.п.) и коммуникативный     принцип (то есть та же застольная     культура – только теперь уже «духовная»:     едим в компании, какой именно, собираемся     ли за семейным столом, какие правила     общения в это время, как рассаживаемся     и почему и т. п.).     Если даже без всяких научных изысканий     приглядеться к ответам на эти вопросы,     лежащим на поверхности, то мы немедленно     увидим, что в понятиях «что» и «как» мы     едим прячется ответ на вопрос – почему     «мы» не такие, как «они». Другими словами,     не существует всеобщечеловеческой     модели питания (просто насытить организм     любой органикой, попавшейся под руку     – как это делали марсиане в «Войне     миров» Уэллса), а есть четко отграниченные     национальные пищевые стратегии.     

Хорошо известное высказывание     Молешотта «Мы есть то, что мы едим»,     вообще-то, призвано было иллюстрировать     «вульгарно материалистическую» мысль     о наполнении наших клеток теми     питательными веществами, что мы     потребляем каждый день. Но на самом     деле фраза эта «больше себя самой». В     том-то и дело, что человек, инстинктивно     выбирая определенный тип питания (и     определенный набор продуктов, иногда     вовсе не особенно разнообразный),     «причащает» себя ежедневным приемом     пищи к определенной территории,     привязывает себя к земле (и не ко всему     земному шару, а к определенному куску     земли, к тому, что называется «малой     родиной»). И в этом привязывании     (привязанности) и сказывается молчаливое     (без самосознания) слияние человека со     своей нацией – при всем многообразии     самих толкований этого понятия и при     том, что человек этой связи может вовсе     не понимать и не ощущать.     

Так граф Шереметев из Парижа писал     Пушкину о «худом житье» за границей     («черного хлеба не допросишься»), так     памятен всем, кто смотрел «Семнадцать     мгновений весны», эпизод, когда     Штирлиц-Исаев печет в камине своей     немецкой виллы картошку, так, в конце     концов, родилась одна из лучших кулинарных     книг прошлого века – «Русская кухня в     изгнании» Вайля и Гениса. Когда советские     интеллигенты эмигрировали по     идеологическим соображениям из     «окэгэбованного» СССР, они, разумеется,     о еде никак не думали – или были уверены,     что после голодных советских магазинов,     где «килька в томате да Манька в халате»,     уж на западе-то они недостатка в еде не     испытают. Но оказалось, что никакое     продуктовое изобилие не может заменить     родной традиции – и вся книга посвящена     исхищрениям в поиске «аналогов»     российского питания – чем заменить     сметану? наше очень нерафинированное     маслице? наше, наоборот, совершенно     натуральное сливочное? наших карасей?     селедку? хрен? сало? и т. п. Так и получилось,     что понимание «заветов» пришло к тем,     кто смог увидеть их со стороны.     Есть двойная зависимость: от пищи     зависит наша жизнь (наше самоощущение,     наше чувство «качества жизни»), но     одновременно наша пища (со всеми ответами     на вопросы «как» и «что» мы едим) есть     священное отражение нашей жизни – в     самых глубоких и символических смыслах.     

Stories:
HoReCa
Found a typo in the text? Select it and press ctrl + enter